Мучаюсь с прозой. Хочется ее писать, но все время мне кажется, что она получается недостаточно реалистичной. Особенно по сравнению с дневниками, в которых множество разнообразных подробностей, взятых из самой жизни. Подробности оживляют, делают текст объемным, нестандартным, но придумывать их для художественного произведения не хватает фантазии.

«Из «Апокалипсиса» Честертон почерпнул свою блестящую метафору ночи: «Чудовище, состоящее из глаз». Почему «чудовище»? Чудовище – это что-то страшное, пугающее. А что в ней пугающего? Я люблю ночь. Ночь – это нечто гораздо большее, чем день. День – это только Земля, а ночь – распахнутая Вселенная.
Это я читаю «Энциклопедию вымышленных существ» Борхеса, и влезаю со своими комментариями. «Он говорит, что Матфею был дан ангел-человек, ибо он представил человеческую природу Спасителя. Марку – лев, ибо он объявил о царском достоинстве Христа, Луке – бык, эмблема жертвенности, Иоанну – орел за возвышенный полет его веры». Не те ли это животные невиданной красы?

Одно как гордый огнегривый лев,
Другое – вол, исполненный очей,
С ними золотой орел небесный,
Чей так светел взор незабываемый…

Надо сказать, что с чужими стихами я обращаюсь бесцеремонно. Мне ничего не стоит выдернуть несколько строк, тронувших струнки души, и безжалостно выбросить все остальное, если оно мне не нравится. Вот, например:
…Вдруг сблизить то, что в жизни возникало
На расстояньях многих-многих лет, –
При дикой красоте негаданных сближений
Для многих чувств хотелось бы прощений…

Это Константин Случевский. Это с кровью выдернутая середина стихотворения, в начале которого текли какие-то слюни и сопли по поводу того, какие мы все в мире одинокие, несчастные, и безысходные. В конце тоже была какая-то муть. К Шелли я не менее безжалостна. Например, такие строки в оде: «Устрой, чтоб постепенно я исчез обрывками разрозненных гармоний», я заменяю своими собственными: «Устрой, чтобы душою я воскрес в звучании неслыханных гармоний». Это потому, что я не люблю упадничества и расчлененности. Подавайте мне целенькое, живое, оптимистичное и устремленное в прекрасное будущее.
Большая птица с громкими криками выпорхнула из болотного камыша, и тут же канула обратно. Я даже не успела заметить, кто это был такой голосистый. Слышно только, как она там возится, теребится и покряхтывает. Ханыч, вообще-то, равнодушен к птицам, но этой заинтересовался. Полез туда, задрав нос и шевеля ноздрями в поисках запаха. Пришлось его позвать, а то еще провалится там куда-нибудь – не хватало мне еще из болота тащить бегемота.
Два воробушка, тесно прижавшись друг к другу, тихонько сидят на тоненьком прутике лозы. Потом один из них резко срывается и улетает, а другой, как на качелях, качается вверх-вниз, покрепче вцепившись в прутик.

– Положи, пожалуйста, этот орех, ты его все равно не разгрызешь.
Это я пробую джунгарского хомяка фотографировать. Он сидит в большой глиняной миске на куче орехов, и один из этих орехов пытается удержать в лапах и разгрызть.
– Это же фундук. Этот орех тебе с полголовы. И закапываться в орехи тебя тоже не просили.
Забавный такой с орехом в лапах – как учитель географии с глобусом.